Живопись. Фотография. Дизайн.

Register Login

Русские художники - М. В. Нестеров. После Октября. Часть 2.

Портрет академика И. П. Павлова. 1930.

В контексте хронологически обозна­ченного времени (1920-1940 г г.) задача критики - служить прогрессу искусства (под прогрессивным тогда подразумева­лось пролетарское искусство) - оборачива­лась необходимостью выбрать такую иссле­довательскую позицию, которая свободно совмещала бы социологизм с импрессио­нистической эссеистикой. Отсюда шло прямолинейное проецирование общест­венно-политических отношений на анализируемое произведение художника с точки зрения его содействия «социалистическому строительству». В качестве примера приве­дем статью критика и художника К. Юона о выставке «16 картин Нестерова». Интерес представляет вывод, к которому приходит Юон. Он, в частности, пишет: «Его портре­ты, несущие на себе почти неизменно пас­сивно-созерцательный характер, далеки от бурных волн нашей социалистической современности, ее борьбы, темпов и конечных целей». В отзыве Юона, появившемся в пе­чати месяц спустя после нестеровской вы­ставки, наряду с критическим резюме со­держалась и позитивная оценка «особого, чисто нестеровского, мастерства».

Эта статья явилась своего рода обоб­щением разноречивых откликов на нестеровскую выставку. Выход художника из «добровольного заточения» для многих оказался неожиданным, и в силу этого единого мнения о его творчестве быть не могло.

Приобретение Третьяковской галереей портретов И. Д. Шадра и А. Н. Северцова подтвердили и закрепили за нестеровской выставкой 1935 года официальное призна­ние. Возможно, определенную роль в этом сыграла развернувшаяся в 1930-е годы борьба с формализмом в искусстве. Порт­реты деятелей науки и культуры, написан­ные Нестеровым, при всех своих связях со стилистикой модерна оказались более приемлемыми для официальной критики, чем изломанные, деформированные портреты Альтмана, Анненкова и других «левых» художников. Кроме того, не стоит забы­вать, что выставка имела большой успех у зрителей: вместо запланированных трех дней она продолжалась почти неделю, а по одному пригласительному билету про­ходило до сорока человек.

О выставке одобрительно отзывались И. Грабарь, М. Горький, обладавшие несо­мненным весом в художественных кругах. В мае 1936 года в газете «Советское искус­ство» было опубликовано письмо Несте­рова, адресованное П. М. Керженцеву, председателю Комитета по делам искусств. В нем Нестеров делился мыслями «о необ­ходимости хорошей школы для художест­венной молодежи, основанной на знании, на серьезном изучении природы и челове­ка. «Формализм», по мнению Нестерова, вредно отразился на молодых художниках, подвинув их на легкий и нездоровый путь».

Не желая того, Нестеров после публи­кации этого письма был удостоен благо­склонного внимания высокопоставленных лиц и приобрел надежный статус «убеж­денного сторонника реализма». Имя Несте­рова поднимается на щит борьбы против враждебных «буржуазных течений в искус­стве», к ним, в первую очередь, и относили «формализм». Портреты, созданные Несте­ровым в 1930-е годы, начинают рассмат­риваться как эталон социалистического реализма.

Неожиданно упрочившееся положение позволило художнику быть настойчивым в своем желании видеть в постоянной экс­позиции Русского музея свои религиозные картины «Под благовест» и «Святая Русь». В письме к Керженцеву он мотивирует свою просьбу тем, что «картин с фигурой Христа, с монахами как в Русском музее, так и в Третьяковской галерее много ..., того боль­ше их в нашей классической литературе, и худого от того нет».

Элегия (Слепой музыкант). 1928. Холст, масло. 89.3 x 64.2.

Михаил Нестеров. Элегия (Слепой музыкант). 1928. Холст, масло. 89.3 x 64.2.

Важным для понимания умонастрое­ния Нестерова в тот период представляется еще одно его письмо Керженцеву по пово­ду предстоящего пятидесятилетия худо­жественной деятельности и возможной выставки, приуроченной к этому событию. Причину своего отказа от устройства этой выставки Нестеров объяснял председателю Комитета по делам искусства так: «чество­вание» не даст мне ни радости, ни удовле­творения. Моя персональная выставка имела бы смысл лишь тогда, когда могла бы появиться моя большая, написанная в 1916 году картина «Крестный ход» («Душа народа». - Э. X.), но время для ее появления, я полагаю, еще не настало, и я ни в каком случае не решусь дать эту картину на выставку, если на то не после­дует согласие И. В. Сталина, а он год тому назад обращавшимся к нему в этом отка­зал. Без большой же картины нет нужды делать выставку В своем решении Нес­теров был тверд. Приведенный отрывок письма является ярким свидетельством того, что Нестеров, несмотря на свое новое положение в советском искусстве, «не из­менился или, если и изменился, то очень мало и ни от чего из прошлого, пожалуй, не отказался»".

Впрочем, писавшие в 1930-1940-е годы о творчестве художника Нестерова критики пред­почитали этого не замечать и останавли­вались главным образом на портретах со­ветского периода. Религиозной живописи Нестерова дореволюционного времени со­ветские исследователи касались время от времени и то лишь для того, чтобы еще раз показать «чудесную перемену», произо­шедшую в живописце с приходом октябрь­ских событий.

Вскоре Нестерова признали достойным представлять советское искусство даже за рубежом. На Парижской выставке 1937 го­да демонстрируется портрет И. П. Павлова (1935). Успех Нестерова официально за­крепляет присужденная ему в 1941 году Государственная премия I степени. Отныне ни одна крупная советская выставка не обходится без участия «создателя портрета эпохи». Специфической чертой комплиментарной критики этого времени можно назвать односторонний, ограниченный подход к анализу художественных произве­дений. Такая критика попросту «не заме­чает» того, что не совместимо с официаль­ными нормами и принципами.

Именно это обстоятельство следует от­метить как одну из основных причин утраты объективности при изучении творчества Нестерова в советское время, когда портре­ты 1930-х - 1940-х годов совершенно заслоняют достижения Нестерова в дорево­люционный период. Попыткой стереть обра­зовавшееся «белое пятно» можно считать его книгу «Давние дни», вышедшую в начале 1942 года. Она заново открывала публике почти забытого автора «Пустынника» и «Ви­дения отроку Варфоломею», «Святой Вар­вары» и «Димитрия царевича убиенного», «Великого пострига» и «На горах».

Дмитрия царевича убиенного. 1889. Холст. Масло.

Михаил Нестеров. Дмитрия царевича убиенного. 1889. Холст. Масло.

В октябре этого же года вышел из печа­ти очерк С. Н. Дурылина, содержащий бо­гатый фактический материал: записи бесед с Нестеровым, переписку с ним. Этот очерк, изданный по случаю 80-летия Нестерова, в какой-то степени дублировал книгу «Дав­ние дни», выпущенную маленьким тира­жом (2600 экземпляров). Она разошлась мгновенно и стала вскоре библиографиче­ской редкостью. Издание книги Нестерова и очерка Дурылина в тяжелый для страны 1942 год само по себе было показательным событи­ем. В этот же год, признавая его «выдающи­еся заслуги в области искусства, в связи с 80-летием со дня рождения» Президиум Верховного Совета СССР наградил Нестеро­ва орденом Трудового Красного Знамени и присвоил ему звание заслуженного деятеля искусств РСФСР.

18 октября 1942 года М. В. Нестерова не стало. В некрологе, написанном В. С. Кеменовым, отдавалась дань уважения ху­дожнику и содержалось признание того, что «искусство Нестерова открыло в рус­ской природе особую, до него неизвестную красоту и поэзию, которые тихим светом излучаются с его полотен и согревают душу зрителя».

После смерти Нестерова заметно меня­ется подход к изучению его творчества, которое теперь рассматривается как исто­рия. Исследование истории предполагает объективность, бесстрастность, большую взвешенность в оценках и суждениях. С конца 1940-х - начала 1950-х годов в журналах «Советский художник», «Искус­ство», «Огонек» регулярно начинают появ­ляться статьи, приуроченные к годовщинам со дня смерти художника. Особого внима­ния заслуживают публикации А. И. Михай­лова, в которых исследователь ставит своей задачей более полно осветить творчество Нестерова, уделив большее внимание, нежели это делалось раньше, дореволю­ционному периоду. Попыткой по-новому подойти к изучению творческого наследия художника можно назвать статью Михай­лова, посвященную 10-летию со дня смерти Нестерова. В ней исследователь выдвигал концепцию существования в искусстве Нес­терова двух тенденций: реалистической и условно-идеалистической. Он связывал усиление той или другой тенденции с про­исходящими в России общественно-поли­тическими преобразованиями. Оправдывая религиозность и созерцательность доок­тябрьских картин художника, Михайлов писал: «Нестеров не выдумывал и не при­творялся не только в изображении приро­ды, но и в образах человека. Эти образы являлись выражением реально существо­вавших в то время патриархальных религи­озных иллюзий миллионов русских кресть­ян. Отражая эти иллюзии, создавая типы пустынников, искателей истины, уходящих от мира, Нестеров мог находить эти типы в самой жизни. Поскольку в самой действи­тельности было то, что изображал художник в своих картинах, они несут в себе правдивость, искренность, как в смысле общего настроения, так и в характеристике отдельных образов». Михайлов настойчиво пытался даже в религиозно-идеалисти­ческих картинах живописца найти зерно реализма, доказывая неизбежность и ло­гичность превращения Нестерова в даль­нейшем в художника социалистического реализма. В монографии Михайлова Нес­теров «советский» противопоставлялся Нестерову «дореволюционному», первому отдавались все симпатии автора.

Началу реабилитации религиозного творчества Нестерова положила книга С. Н. Дурылина о нем. Написанная в лучших традициях русской эссеистики рубежа XIX — начала XX веков, она возвращала из забвения замалчиваемые произведения Нестерова религиозно-философского пла­на, составляющие лучшее в творчестве мастера, его суть. Художник в свое время высоко оценил предпринятый Дурылиным труд по созда­нию книги. Знакомясь с подготовительны­ми материалами к ней, он писал: «Рукопись Вашу получил и прочел с большим внима­нием. Какой огромный труд Вы предпри­няли, — и все это связано с моим именем. Ну, не баловень ли я среди моих собратий! В Вас я ведь имею не только любящего мое художество современника-писателя, но также поэта, непосредственно чувствую­щего жизнь, красоту, душу природы и чело­века, их великое место в бытии. Я имею в Вас одновременно и ученого и богослова, вооруженного всем тем, без чего будет не полон труд, подобный Вашему». «Вашим одиночеством Вы прекрасно пользуетесь, это не общие места на довольно устарелую тему о Нестерове, а глубоко пережитый, перечувствованный лично анализ, в кото­ром даже Ваше «пристрастие» к автору не мешает Вам произносить над ним суд, к которому будут относиться со вниманием. Ваш религиозный опыт, воодушевление, где-то соприкасаясь с чувством, которое когда-то, может быть, двигало мной, води­ло моей рукой и дало сумму известных результатов, — и дает Вам ту силу, убеди­тельность и новизну авторитета, которых недостает у прежде писавших обо мне. Описание «Отрока Варфоломея», особенно пейзаж и еще более пейзаж «Юности», - проникновенно и непосредственно, благо­ уханно, как и та природа, которая была когда-то перед моим взором. Суждения Ваши о «Трудах» таковы, что я подпишусь под ними обеими руками. Словом, так о моих «Сергиях» еще не писали».

Портрет академика И. П. Павлова. 1930.

Михаил Нестеров. Портрет академика И. П. Павлова. 1930.

«Сегодня перечел Ваши «Впечатления, размышления, домыслы», и мне захоте­лось, не откладывая, написать Вам. Написать так, как написаны Ваши размышления, мож­но только о чем-нибудь любимом, любез­ном сердцу, хорошо понятом, почувствован­ном. Вы шаг за шагом любовно, осторож­но, вдумчиво разбираете картину («Димит­рия царевича убиенного». - Э. X.), и то, что вложено Вами в этот разбор, - есть уже поэ­зия или опоэтизированная критика. Ваше определение в этой критике роли пейзажа, в частности роли пейзажа в моих произведе­ниях, — бывало и раньше, однако не с таким проникновением в психологическое соот­ношение пейзажа к действующим лицам, к теме картины. Форма, слова для Ваших размышлений найдены так счастливо, что и В. В. Розанов не отказался бы от них», - отзывался Нестеров в другом письме.

Действительно, рассматривая религи­озную живопись Нестерова, Дурылин часто через анализ пейзажа подходил к глубо­кому раскрытию всего замысла картины. Современные Дурылину исследователи тоже писали о пейзаже в религиозных про­изведениях Нестерова, но в отличие от него анализировали пейзаж отдельно, «выры­вая» его из контекста всего произведения. Превознося бесспорные достоинства пей­зажа, исследователи в то же время ста­рательно обходили молчанием главное — религиозно-философское содержание не- стеровских картин. Книга Дурылина, напи­санная человеком внутренне близким, духовно созвучным Нестерову, была отно­сительно свободной от идеологических установок того времени. Целые главы глу­боко и всесторонне освещали именно религиозно-философский аспект несте- ровского искусства. Картины художника дооктябрьского периода не противопостав­лялись созданным в советское время порт­ретам. Творчество Нестерова рассматри­валось Дурылиным в нерасторжимой цело­стности, утверждалась ценность каждого этапа его художественной деятельности.

Среди многочисленных статей о Несте­рове, появившихся в 1960-1970-е годы, привлекают к себе внимание те, что были написаны А. А. Сидоровым. Анализируя выставку к 100-летию Нестерова, извест­ный искусствовед писал: «О Нестерове не хочется говорить аналитическими сужде­ниями, укорять художника за то, что он ошибался в «Святой Руси», в большой кар­тине «На Руси», которая неизбежно оста­навливает внимание зрителя. Задуманное художником как «Христиане» — это произ­ведение странное и сильное представление художника о далеком прошлом. Весьма легко осуждать художника за неверные представления о России. Легко, может быть, говорить о том несомненном повороте к новому, современному нашему мировосприятию и мировыражению, какое выявлено было художником в советскую эпоху. Искусство Нестерова сложно Сейчас после выставки особенно ясно, что Нестеров был и остается одним из самых крупных русских живописцев». Приветст­вуя появление на выставке картины «Святая Русь», критик завершал статью неожидан­ным выводом: «Иконность Нестерова, — писал он, - его любовь ко всяким религи­озным эмоциям и легендам была, быть мо­жет, не больше, чем глубокой и искренней любовью к детям, к бледным зорям и тон­ким белым березам его родного севера. ... И когда художник на склоне лет увидел, как уходит его аскетичная, церковная, юро­дивая Русь, он не впал ни в отчаяние, ни в панику, ни в пессимизм. Он освободился от тяжелых переживаний, изобразив их в «Философах» и в «Мыслителе», в портре­тах своих знакомых, оставшихся за бортом советской жизни. Так Лермонтов сказал о своем «Демоне»: «Я от него отделался стихами». Чуждой и непонятной оставалась Сидорову истинная суть духовно-нравст­венных исканий Нестерова. Критик характеризовал время, на которое приходилось дореволюционное творчество художника, как «эпоху темной реакции, пронизанную молниями и грозами освободительного движения».

Элеонора Хасанова

Другие статьи о художнике:

Русские художники - М. В. Нестеров. После Октября. Часть 1.

Михайл Назаров. За рамками традиционного зрительского опыта. Часть 1.

М. В. Нестеров. В зеркале времени. Часть 2