Живопись. Фотография. Дизайн.

Register Login

Воспоминания о художниках. Лев Александрович Бруни

Лев Александрович Бруни. «Женщина с ребенком». 1921 год. Бумага. Тушь черная и коричневая. 36 x 44,3.

Лев Александрович Бруни оказался руководителем нашей аспирант­ской мастерской по счастливой случайности. Ранее приглашенныйна ту же должность Г. Штраних заподозрил формалистические тен­денции у аспирантов, прежде всего «у старосты Э. Белютина», и потребовал немедленного удаления всех подозре­ваемых. Администрация, не желая приобретать репутацию неблагона­дежного института, предпочла, не затрагивая весь состав учащихся, осво­бодить от работы Г. Штраниха и предоставить аспирантам возмож­ность свободного выбора руководите­ля. Бруни как художника институт­ские руководители попросту себе не представляли.

Путь Льва Александровича в ис­кусстве очень напоминал судьбу Лен­тулова. У Лентулова — Пензенское ху­дожественное училище, Киевское художественное училище, студия Кардовского в Петербурге, студия Ле Феконье в Париже, самостоятельная работа во Франции и Италии. У Бру­ни — школа-мастерская М. Тенишевой в Петербурге, Академия худо­жеств у Ф. Рубо и Я. Ционглинского, парижская академия Р. Жюлиана и Ж.-П. Лоранса. Возвращение в Пе­тербург, где он начал преподавать в училище А. Штиглица, с 1923-го - ВХУТЕМАС- ВХУТЕИН в Москве и только с 1930-го – Текстильный институт, где «формалистические выверты» допускались как нечто, связанное с особенностями произ­водства.

Никто из них не заканчивал курсы по рисованию для начинающих в Москве.

Лев Бруни. «Харчевня веселых мертвецов». 1917 год.

Лев Бруни. «Харчевня веселых мертвецов». 1917 год.

Конечно, мы знали о своем но­вом учителе много больше. Его блис­тательные иллюстрации, роспись плафона на станции метро «Измай­ловская» (как же тщательно ее потом счищали!), церковную живопись, и в том числе в Елоховском Богоявлен­ском соборе. И то, что он был пред­ставителем династии художников, к тому же петербуржцем до мозга костей. Элегантным. С головой Апол­лона, которому раскосые глаза при­давали неожиданный оттенок со­временности, принадлежности к сегодняшнему дню.

По прошествии многих лет, когда вспоминаешь своих учителей, на па­мять приходят не столько отдельные их выражения и советы, так как все они были связаны с конкретными ра­ботами, а сколько то, что учитель те­бе дал как художнику в осознании смысла своей профессии и смысла собственной деятельности. Лев Алек­сандрович учил, что искусство в принципе не может быть совершен­нее природы. Но, выбирая из приро­ды самое существенное, а следова­тельно, и важное для того или иного пейзажа, времени года, художник об­ладает возможностью открыть для людей новый мир, в котором они должны жить, насколько этот тобою воспринятый мир делает их совер­шеннее и человечнее.

Художник Лев Александрович Бруни

Художник Лев Александрович Бруни

Лев Александрович входил в одну группу с Петром Митуричем и Пе­тром Львовым. Все трое проповедо­вали идею целостного организма изображения, возникающего на гра­фическом листе или живописном по­лотне. Идея построения изображе­ния путем вычитания лишнего пространства вокруг него поддержи­валась и В.А. Фаворским, который та­ким образом воспринимал книгу - как единый организм.

Возможно, здесь было что-то от XTV-XV вв., но сама идея создания предмета искусства со своими закона­ми целостности и функциональнос­ти, когда красота определялась как наиболее полное раскрытие функ­ции-предназначения данной книги или, скажем, данного здания, была очень актуальна и для 30-х годов. Ведь и Райт, и Корбюзье утверждали, что красота — это функция, предназ­начение.

Другое дело, что если толковать конструктивизм упрощенно — толь­ко как построения Эль Лисицкого или Малевича, труднее понять Льва Бруни, который также был конструк­тивистом, но теснейшим образом связанным с реалистическим на­чатом.

Лев Бруни. «Ваня». 1920-e годы. Бумага. Акварель. 29 x 22.

Лев Бруни. «Ваня». 1920-e годы. Бумага. Акварель. 29 x 22.

Перед приходом в нашу аспи­рантскую мастерскую Лев Александ­рович давно был безработным, и это притом, что у них с Ниной Констан­тиновной, дочерью поэта Констан­тина Батьмонта, было шестеро де­тей (старший погиб на фронте). Квартира Бруни на Большой По­лянке свидетельствовала об этой по­таенной и постоянной борьбе с нуждой, которую стоически выдер­живала Нина Константиновна — вы­сокая, сухая, с внешностью англий­ской аристократки.

Почти два года Лев Александро­вич занимался с нами живописью, ри­сунком, композицией, выезжал вмес­те на этюды, а в 1947-м провел со своими аспирантами два месяца в Га­личе. И наша любовь и уважение к учителю только возрастали. Он от­крывал для нас искусство как празд­ник свершений.

Совершенно удивительна была его способность видеть мир художест­венно, то есть, в его представлении, целесообразно. Никогда не забуду, как на окружающих Галич холмах он по­казывал стадо бредущих по тропин­кам овец. Если находил центр своего восприятия, их перемещение по хол­му никак не меняло композиции, лишь слегка передвигало рамки влево или вправо. Лев Александрович гово­рил, что это давно открыли японцы, тот же Утамаро, граверы XVIII в., а импрессионисты благодаря подобно­му принципу достигли в своей живо­писи монолитности, приблизившей их к Пуссену.

Лев Бруни. «Самарканд. Дворик». 1934 год. Бумага. Акварель.

Лев Бруни. «Самарканд. Дворик». 1934 год. Бумага. Акварель.

В Галиче нам пришлось жить в ин­ститутском доме отдыха, где все было строго нормировано, все по карточ­кам, и отметить сколько-нибудь пра­зднично день рождения учителя не представлялось возможным. Тогда мы решили встать в пять утра и собрать букет цветов. Букет оказался огром­ным — его несли три человека, а что­бы поставить такой сноп цветов, понадобилась небольшая бочка. Эту бочку мы и преподнесли Льву Александровичу, когда он проснулся.

И... — я никогда не видел более счаст­ливого человека. Конец войны принес великое облегчение, но и еще незнакомое мо­лодому поколению художников на­пряжение. Отблески творческой сво­боды военных лет гасли один за другим. Наступление государственно­го искусства было продумано во всех мелочах, которых не замечали мно­гие современники.
Аспирантская мастерская — Лев Александрович Бруни был уволен с должности ее руководителя без объяс­нений и даже без выплаты уже зарабо­танных денег, так необходимых его се­мье. За его уходом последовало, хотя и более прилично обставленное, уда­ление Фонвизина. Замелькали новые имена, без лести преданные (хотя бы внешне!) устоям соцреализма. В аспи­рантскую мастерскую пришел профес­сор А.М. Соловьев, уже занявший в Суриковском институте кафедру рисунка. Ученик Петербургской Ака­демии художеств и мастерской Кар­довского, он оказался в царской ар­мии из-за того, что не сумел сдать экзамена — по анатомии. В принципе академисты не подлежали призыву. Соловьев стал младшим офицером в армии Колчака. Такое прошлое требо­вало полнейшего законопослушания.

Лев Бруни. «Сумерки. Золотая рыбка». 1926 год. Бумага. Акварель.

Лев Бруни. «Сумерки. Золотая рыбка». 1926 год. Бумага. Акварель.

Но Соловьеву, по счастью, при­шел на помощь его сердечный при­ятель Василий Николаевич Яковлев. Вместе они снабжали только начав­шую образовываться коллекцию Хам­мера всяческого рода «голландцами», и оба умирали со смеху, бесчисленное количество раз пересказывая, как од­на из «рембрандтовских старушек», помещенная для просушки на ночь слишком близко от буржуйки в их пет­роградской комнате, к утру «за­плакала», покрывшись потеками и фантастическими кракелюрами. С преобразованием на новый лад Суриковского института Василий Никола­евич получил в нем творческую мас­терскую, а также, кстати, возглавил в Министерстве высшего образования Высшую аттестационную комиссию и А.М. Соловьеву помог утвердиться на кафедре рисунка и в аспирантской ма­стерской.

Бруни не стало в самом начале на­ступивших пертурбаций. Лев Алек­сандрович умер в 1948 году в Институ­те лечебного питания, где врачи так и не сумели вылечить его необратимо продвинутую дистрофию.