Профессиональное фотографирование и репродукция картин

Багетная мастерская в г. Стерлитамак

Проектирование и создание сайтов.

Продажа картин художников Башкортостана

Изобразительное искусство - это форма чрезвычайно тонкого сознания, подразумевающая состояние единения с объектом. Картина должна целиком исходить изнутри художника... Это образ, который живет в сознании, живой, подобный видению, но не познанный...

Художник Игорь Тонконогий. Искушение метафорой. Часть 2.

Художник Игорь Тонконогий. Взлет. Пастель. 2003.

Ни в одной из композиций художника Игоря Тонконогого персонаж автора не фигурирует буквально. Ни жанр автопортрета, ни столь излюбленные сегодня исторические переодевания не импонируют Тонконогому. Его присутствие опосредованно и скрыто, оно сублимируется в глубокой личностной мотива­ции каждого произведения, придающей им безусловное смысловое наполнение. Мысленно выстраивая его работы в ряд, замечаешь, что они тяготеют к серийности, хотя художник вовсе не замышляет их как серии. Это отдельные самостоятельные и самодостаточные работы. Иллюзия же их смысловой преемственности возникает потому, что за каждым рядом работ ясно встает целый этап (фрагмент) жизни само­го автора — то есть отрезок пути со всеми присущими ему внутренними изгибами и перипетиями. Творчество — всегда путь. У современного художника Тонконогого этот путь — скорее лаби­ринт, цепь прохождений, преодолений и постижений. Как во всяком лабиринте, здесь есть тупики, ловушки, топтанье на месте, растерянность и минутная утра­та ориентиров. Но за всем этим выход, движение вперед, обещающий прозренье несдавшимся. Именно так — как путь постижения самого себя, как нелегкий поиск маленького «я» в плотном пространстве культуры и времени — логично воспри­нимать графику нашего героя. И тогда все чрезмерности, заимствования и цитаты обретают смысл, а броская символичность его работ уже не кажется раздражающе узнаваемой. Отсылки к модерну или сим­волизму, экспрессионизму или мифологе­мам средневековья — вполне осознанные вехи того же лабиринта, точки отсчета для осознания себя в соотнесении с миром Большого Искусства.

Соотнесение это — я и другой — или, иными словами, выявление собственной самостности в культурно-историческом контексте свойственны каждому мысля­щему художнику. Разнятся лишь пути их реализации. Здесь может быть и последовательная умозрительная программа собственного роста с активным использо­ванием уже сформированных культурно-исторических опор; и встраивание соб­ственной манеры в уже состоявшиеся сти­левые модели. Наиболее же захватывающ, хотя и рискован, путь интуитивных совпа­дений, вернее — пересечений собственных «сновидений и грез» с образами давно признанного музейного искусства. Имен­но этот путь преемственности не принци­па, но ощущения выбирает импульсивная натура Тонконогого. Отсюда и такой сво­бодный, порою даже чрезмерно спонтан­ный культурно-исторический монтаж, переплавляющий в фантазии художника символику разных эпох и стилей. Речь идет именно о символике, то есть смысло­вых, а не пластических построениях (ак­центах), всегда преобладающих в графике Тонконогого. Из двух основополагающих опор любого художественного произве­дения, коими являются смысл и средства его выражения, иными словами — «что» и «как», несомненное предпочтение наш герой всегда отдает именно смыслу, пре­дельно выпуклому, зримому, осязаемому, почти агрессивному в его офортах. Ему чужда молчаливая многозначность. Каж­дый образ, аллегория, символ приобре­тают у него почти кинематографическую зрелищность, всегда фабульно и энергитийно активны, даже наступательны в отношениях со зрителем. Действительно, эти бурлящие композиции почти невоз­можно воспринимать нейтрально, они слишком личностны и остросюжетны, всегда задевают или, напротив, раздража­ют своей открытой интригой и шумной звучностью.

Художник Игорь Тонконогий. Перемещение. Пастель.1998.

Игорь Тонконогий. Перемещение. Пастель.1998.

Символическая уплотненность боль­шинства его листов невольно отсылает к психоанализу Фрейда, замечавшего, что «никогда не фантазирует счастливый, а только не Удовлетворенный», оттого на фантазерстве художника всегда лежит отпечаток невольного драматизма. Для современного художника Игоря Тонконогого это не конкретная сюжетная драма, разрешаемая в пределах одной отдельно взятой композиции, но глобальное ощущение бытия как драмы, как неминуе­мого противостояния, вечной схватки сво­боды и силы, покоя и агрессии, коварства и красоты. Драматизм противостояния материализуется в его творчестве в кон­кретные зримые образы, не лишенные, правда, некоторого сюжетного роскоше­ства и ассоциативной чрезмерности.

Фактурнее всего это сюжетное изоби­лие чувствуется в последних работах ху­дожника, в частности, — серии «Охрана», откровенно провоцирующей на упреки в постмодернистском декадансе. Да, худож­ник нарочито снимает здесь все «культур­ные дистанции»: зримый эротический чад, зримая апелляция к инстинктам и мутным сторонам подсознания. Однако не сто­ит воспринимать это как срыв вкуса, как утрату интеллектуального самоконтро­ля, в координатах которого развивается все искусство конца нашего века. Скорее, квинтэссенция рискованных фабул в по­следних листах Тонконогого — еще один и, по-моему, этапный виток самоискушений автора, своеобразный апогей соблазнов, за которым уже угадывается сущностное очищение, освобождение от внешних эф­фектов до искомой ясности выражения. Ведь искушение неминуемо на пути по­стижения главного. Для зрителя же важна выдержанность, дистанция и участливый анализ, удерживающий от сиюминутного раздражения и последующего отторжения художника.

Ассоциативная уплотненность вооб­ще требует от зрителя достаточно высоко­го уровня образованности и определенной культурно-исторической ориентации. В обратном случае композиции Тонконогого остаются лишь закрытым экзотическим садом, за оградой которого возвышаются великолепные, но немые семантические нагромождения.

Художник Игорь Тонконогий. Граница. Пастель. 2009.

Игорь Тонконогий. Граница. Пастель. 2009.

Так, например, листы из серии «Вто­рая жизнь» при первом прочтении вос­принимаются не более чем пластическими трюками или манерной виртуозностью автора, эффектно сращивающего различ­ные живые формы. Все те же выпуклые, фактурные мифологемы: и древо жизни, и неукротимая прометеева воля в закостене­вающей на наших глазах мужской фигуре, и скованный мертвой корою свободный порыв скакуна, и хищник, опутывающий еще трепещущие жизни мертвым небы­тием. Все так знакомо и, да простит мне автор, избито. Но если вспомнить о давней традиции пантеизма, то есть прочтения мира как единой непрерывающейся, вез­десущей материи, прорастающей в живом и неживом и пронизывающей всю вселен­скую плоть неукротимой энергией, не уга­сающей, а лишь обретающей каждый раз новую ипостась, то зрелищная серия этих театральных офортов обрастает иным, глубинным смыслом. Она сразу встраи­вается в ясный культурно-исторический контекст, в котором узнаваемыми ори­ентирами для нашего героя выступают, прежде всего, немецкие романтики на­чата XIX века и символисты начала века нынешнего. И те и другие истолковы­вали произведение искусства не как си­стему жизнеподобий, но как универсум, сотворенный божественным разумом и вбирающий в себя всю его мистическую многоликость. Подобно природе, худож­ник плетет такое произведение как сеть таинственных иероглифов, скрывающих в своих завораживающих очертаниях плот­ную символику бытия.

Жизнь как божественный текст, искусство — как пластическая отливка этого текста, выстраивающаяся вовсе не линейными рядами и даже не упорядо­ченными множествами, а хаотическим вихрем форм, напластованием видений и реалий, прорывающимся сквозь суггестию авторского «я». Рассудочный художник всегда силится угомонить, уравновесить натиск внешнего мира, структурируя его своей логикой и волевым отбором. Бур­лящая же, чувственная натура, напро­тив, как бы культивирует объективный символизм окружающего, преумножая его своим неуемным воображением. Удел нашего героя, несомненно, второй — им­пульсивный, чувственный путь. Логика, классификации, холодный отсев — все это остается вне его темперамента, суть же его — интуиция, торжествующая над опытом; ощущение, преобладающее над знанием; чувство, одерживающее верх над рассудочностью. Именно в этом корень столь явной образной преизбыточности почти всей графики Тонконогого, ибо бур­лящая природа не дает автору выбирать, а сама врывается в его офорты, неистово, сумасбродно, роскошно. Глядя на его ли­сты, вспоминаются слова одного из са­мых изощренных символистов — Гюстава Моро, утверждавшего своей театрально- таинственной живописью «принцип не­обходимого великолепия».

Речь не идет о прямолинейном сопо­ставлении стилистики нашего героя с «ве­ликолепием» начала века. Иные масштабы мышления, иной контекст и, главное,, — иная динамика времени. Однако тяготение к нарочито роскошному, а не будничному, к фактурному, а не нейтральному, к вызы­вающему, а не отстраненно-сдержанному бесспорно выдает принадлежность нашего героя к тому же символическому типу мышления. В зоне символического нет и не может быть семантических пауз или эмоциональных разгрузок, все предельно уплотнено, каждый фрагмент графиче­ской поверхности загружен смыслами, ас­социативными отсылками, иносказанием. Персонажи-оборотни прорастают друг в друга, опутывая зрителя паутиной своих странных взаимоотношений, где нет места покою, а лишь искушение и надлом.

Художник Игорь Тонконогий. Оазис. Пастель. 2009.

Игорь Тонконогий. Оазис. Пастель. 2009.

Бессмысленно искать мотивы, питаю­щие листы Тонконогого в реальной среде. Да, фигуры, персонажи и предметы узна­ваемы, но они из другого пространства — пространства авторских мистификаций, где абсурд, отголоски земного и литера­турное фантазерство нерасчленимы друг с другом. «Все это декаданс и бегство от действительности». — заметит приземлен­ный скептик. «А я не верю в правдоподоб­ное искусство», — простодушно замечу я. Никчемное удвоение реальности — удел слабых. Художник же всегда возводит башню из слоновой кости, не отторгающей окружающее, но переплавляющей его в формулы Самовыражения. Работы Тонко­ногого — своего рода лаборатория такого «башенного» мышления, глубоко фунди­рованного и в реальном мире, и в истории, и в культуре, но решительно перестраи­вающего все эти компоненты на свой лад, совершая тем самым единственно ценное в этой жизни, чем является, по глубокому убеждению Свифта, невозможное.

Ольга Холмогорова

Начало статьи читайте:

Художник Игорь Тонконогий. Искушение метафорой. Часть 1.

Галерея


Молитва о дожде
Краснов Сергей
Молитва о дожде
( Нет голосов )
Ураза Байрам
Шаймухаметов Фаниль...
Ураза Байрам
( Нет голосов )
Портрет жены
Варюхин Юрий
Портрет жены
( Нет голосов )
Любовь
Лебедянцев Сергей...
Любовь
( Нет голосов )
Закарпатье. Под орехом.
Кирайдт Рудольф
Закарпатье. Под орехом....
( Нет голосов )

На правах рекламы

Комментарии

OZON.ru

Самые читаемые:

Советуем:

Популярное:

Популярное:

~ ЖИВОПИСЬ ~ ФОТОГРАФИЯ ~ ДИЗАЙН ~

© 2012–2014 ArtAgeLess.com - Информационно-публицистический портал, посвященный изобразительному искусству, фотографии и дизайну.

Информация на сайте предназначена для лиц старше 16+ лет. Все права на материалы и новости, опубликованные на сайте ArtAgeLess.com, охраняются в соответствии с законодательством РФ. Допускается цитирование без согласования с редакцией не более 50% от объема оригинального материала, с обязательной прямой гиперссылкой на страницу, с которой материал заимствован.

Яндекс.Метрика ArtNow - картины, продажа

Login or Register

LOG IN

Register

User Registration