Живопись. Фотография. Дизайн.

Register Login

Торопясь запечатлеть дорогие образы... М. В. Нестеров глазами современников и потомков. Часть 1.

Портрет братьев Павла и Александра Коринных. 1930. Холст. Масло. (БГХМ им. Нестерова)

 

Эта порода людей сейчас вымирает и, быть может, обречена на полное уничтожение. И однако, пока они существуют, я не устану ими любоваться. Любоваться их моральными и душевными свойствами.

М. В. Нестеров

Портреты Михаила Васильевича Нестерова послеок­тябрьского времени еще недавно представ­лялись основательно изученными. Заняв­шие исключительное место в творчестве художника, они всегда находились в центре внимания критиков и историков искусства. Казалось, что ко всему сказанному о них трудно что-либо добавить. Однако открыв­шиеся в последние годы новые исследо­вательские материалы расширяют круг портретируемых мастером лиц, а в оценки его хрестоматийно известных портретов вносят новые нюансы и акценты.

В условиях жесткой нетерпимости к инакомыслию портрет в послереволюци­онные годы стал для художника единствен­ной «легальной» возможностью воплощать волновавшие его религиозно-философские идеи, составляющие суть всего творчества. У Нестерова, который не считал себя до революции портретистом, тем не менее оказался колоссальный опыт работы в этом жанре. К каждой своей картине он писал множество портретных этюдов. Человече­ское лицо, выражение глаз всегда составля­ли для него основу всей картины. «В лице для меня была душа человека. Есть душа - есть и картина, нет души - нет и карти­ны», — напишет он, вспоминая, как долго искал образ юного Сергия Радонежского.

Художник Михаил Нестеров никогда не писал заказных портретов. Его героями становились только близкие ему по духу люди — люди «примечательные по яркости христианского веропонимания, ищущие свой путь к Христу». Не случайно в программной картине «Душа народа» художник, стремясь раскрыть раз­ные грани взыскующей Бога народной души, включил в людскую толпу выдаю­щихся деятелей русской культуры, носи­телей религиозной мысли: В. С. Соловьева, Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского. Эта задача продолжала волновать художника и в дальнейшем. Сообщая в письме от 1917 года об исполнившемся давнем желании написать портрет с митрополита Антония Харьковского, Нестеров удовлет­воренно заключал: «Сейчас у меня три портрета: Л. Н. Толстого, м. Антония и «профессоров» — лучших и даровитейших философов-богословов - отца Павла Фло­ренского (автора книги «Столп и утвержде­ние истины») и С. Н. Булгакова. (П. А. Фло­ренский и С. Н. Булгаков представлены на парном портрете, получившем название «Философы», 1917, ГТГ. - Э. X.). Все три портрета как бы восполняют один другого в области религиозных исканий, мысли и подвига».

Автопортрет.

Михаил Нестеров. Автопортрет.

Вскоре галерею образов религиозных искателей, мыслителей и подвижников он дополнит портретами И. А. Ильина («Мыслитель», 1921-1922, ГРМ) и С. Н. Дурылина («Тяжелые думы», 1926, ЦАК). Сюда же должны были войти задуманные художни­ком, но не осуществившиеся по разным причинам портреты патриарха Тихона и священника С. Н. Щукина. В одной из не­опубликованных рукописей С. Н. Дурылина есть интересные сведения о том, что «Нес­терову в 1921 году очень хотелось написать портрет патриарха Тихона. Патриархов на Руси не было слишком двести лет. И ни од­ному из русских художников-портретистов не выпадала любопытная художественная задача - написать русского патриарха в его древнем одеянии, в белом куколе с жем­чужными серафимами на голове, в каком пишутся по иконам святые митрополиты. Но Нестерова, - подчеркивал Дурылин, - влекла не только чисто живописная задача: все, что он знал о патриархе Тихоне - как человеке, о полном отсутствии в нем духов­ного вельможества, об его сердечном уме и умном сердце, об его любви к народу, об его мягком, чуть-чуть грустном юморе, — все это очень располагало Нестерова к пат­риарху. В его глазах это не был обычный архиерей XIX века. ...В патриархе Тихоне Нестерову, столько перевидавшего на сво­ем веку архиереев, виделся новый образ епископа для народа, болеющего его скор- бями и радующегося его радостями». «Очень влек к себе Нестерова портрет со священника Сергея Николаевича Щукина, - продолжал Дурылин, - человека чистого душою, богатого сердцем, которому рус­ская литература обязана прекрасными вос­поминаниями об А. П. Чехове. У С. Н. Щу­кина был дар чуткой совести и теплой любви к людям, он был «не от мира сего». Вот у кого, поистине, было «нестеровское лицо»: Отца Сергия можно было поместить на любую картину автора «Отрока Варфо­ломея». Михаил Васильевич очень радо­вался, что напишет с него портрет, и уже условился о дне и месте первого сеанса. Сеанс не состоялся: отец Сергий в день своих именин, 25 сентября, был задавлен грузовиком на Дорогомиловском мосту».

Осталась неосуществленной и мечта Нестерова написать портрете П. А. Флорен­ского, «ученейшего и мудрейшего мужа... мысль которого, по отзыву самого худож­ника, - так неожиданна, глубока подчас, а иногда парадоксальна, что говорить с ним, как и слушать его — истинное на­слаждение».

Не был написан и портрет В. В. Роза­нова, которого художник Нестеров называл «феноме­ном наших дней». «У меня была мысль, — признавался Нестеров, — написать не офи­циальный, хотя и очень похожий портрет Бакста нововременского Розанова, а иной, который выражал бы его сущность, ту «ди­намику», которая и была в нем лишь цен­на». Карандашный портрет, сделанный Нестеровым с Розанова в 1918 году, про­пал в смутное послереволюционное время.

Философы (Флоренский и Булгаков), 1917

Михаил Нестеров. Философы (Флоренский и Булгаков), 1917

Эти свидетельства о несостоявшихся портретах представляются необычайно ценными. Они позволяют контурно очер­тить тот круг задач, которые ставил перед собой и решал Нестеров, работая над порт­ретами представителей русской религи­озной мысли. Известные нестеровские портреты митрополита Антония, П. А. Фло­ренского, С. Н. Булгакова, И. А. Ильина обретают новое прочтение, если рассмат­ривать их в контексте с дореволюционными произведениями художника, пронизанны­ми поисками Высокого Идеала.

Отметим, что портреты этих людей, глубоко восхищавших Нестерова, отличает предельная точность, правдивость, бесстрастность в передаче индивидуальных особенностей каждого. Близость религиоз­ных взглядов не заслоняет от художника человеческой сути портретируемых: он не скрывает «мучнистой бледности одутло­ватого лица архиепископа, немощности его бескровных рук», неуверенности, смя­тенности чувств С. Н. Булгакова, нервной современников, Толстой оставался вели­ким человеком, «всегда мучавшимся гор­ней мукой в стремлении к Богу и стремя­щимся жить по вере».

Он не мог не вызывать сочувствия Нес­терова. Вслед за С. Н. Булгаковым многие тогда могли бы повторить: «(...) остается все-таки и нашей виной, нашим грехом, что мы не могли удержать в своей среде Толстого. Можем ли мы уверенно утверждать, что в нем проявился бы его антицер­ковный фанатизм, если бы вся церковная жизнь была иной? ... Толстой оттолкнулся не только от Церкви, но и от нецерковности нашей жизни, которой мы закрываем свет церковной истины». В народной толпе взыскующих Истину и идущих к Богу в кар­тине «Душа народа» образ Толстого для глубоко религиозного Нестерова был ва­жен и необходим. «Если я позволил себе показать на большой картине («Душа на­рода». - Э. X.) портретные изображения Толстого, Достоевского, Соловьева, то это было вызвано основной темой картины, она без этих лиц была бы неполна, не за­кончена. Толстого, Достоевского и Со­ловьева нельзя было выкинуть из жизни народа, идущего по путям богоискатель­ства. Особые тропы народные (быть может, только интеллигентские) шли к ним и от них. Тут выхода для меня - живописца не было», — признавался художник.

С поразительной прозорливостью Нес­теров увидел в Толстом с «его озорной философией и моралью» один из «ярких символов русского народа во всем его мно­гообразии, с его падениями, покаянием, гордыней и смирением, яростью и нежностью, мудрым величием гения...».

Не свойственен обличительный пафос и портрету, написанному Нестеровым с ар­хиепископа Антония. Еще в 1901 году, познакомившись с ним в родной Уфе, куда тот был услан Победоносцевым на усмирение, Нестеров высказывался следующим обра­зом: «(...) Розанов весьма искусен становит­ся в своих дерзновениях, затрагивая темы острые и подходя иногда к ним вплотную, - он кладет камень за камнем в подготовке больших и смелых решений в религиозных вопросах. Теперь на Руси немало таких, как он, и наисильнейший и наиболее обаятель­ный сидит в Уфе - это епископ уфимский и мензилинский Антоний (Храповицкий)».

Портрет Академика И. П. Павлова. 1930.

Михаил Нестеров. Портрет Академика И. П. Павлова. 1930.

С первой же встречи Нестеров хотел написать портрет Антония. Через шестнад­цать лет осуществив задуманное, художник наконец дал своему архиепископу исчер­пывающую образную характеристику и в слове, и в живописи. Нестеров писал близкому другу: «Антоний — человек блес­тящих дарований, большой воли и ума, но слишком острый, невоздержанный на язык. Он инициатор патриаршества. Он постоян­ный критик действий Синода. Последний раз он был удален из Петрограда с сессии Синода при Саблере, когда тот докладывал о «высочайшей воле» посвятить в сан епис­копа Тобольского малограмотного огород­ника Варнаву. Все «владыки» на предложе­ние безмолвствовали, и лишь архиепископ Антоний на повторение Саблера о «высо­чайшей воле» ответил: «Ну, если так, так мы и черного борова посвятим...». «Вот каков Антоний!» - восклицал Нестеров. В другом письме, сообщая «о прохождении Антония первым кандидатом в Патриархи, об из­брании на это место Тихона, которого, как наиболее достойного, поддержал сам Ан­тоний», Нестеров вновь с явной симпатией отзывался о нем «как об более даровитом из наших Иерархов, но и более страстном, что иногда мешает ему быть мудрым». Художник знал, что Антоний «был потом­ком статс-секретаря Екатерины II, но пре­зирал своего прадеда за раболепство перед Екатериной, и Екатерину за ее «вольтерьянство», был тем самым юношей, упавшим от переполнявших его востор­женных чувств в обморок у ног ф. М. Дос­тоевского, когда тот произносил свою знаменитую Пушкинскую речь; он был тем молодым архимандритом, который в курсе «Пастырского богословия» цитиро­вал Достоевского (любимого и Нестеровым), наряду со «святыми отцами» печа­тался в «Вопросах философии и психоло­гии» рядом с Владимиром Соловьевым и Львом Толстым». Добавим к этому воспо­минания Н. К. Рериха о том, что «митро­полит Антоний в те времена, когда не так часто еще понимались высокие художест­венные достоинства русской старинной иконописи и стенописи, был одним из немногих, кто глубоко чувствовал священное благолепие русской иконы и восхищался ею. Именно он благословил создание иконописной мастерской, где «творили под старину» в Школе Императорского Обще­ства поощрения художеств».

Известна полемика Антония, в то время бывшего ректором Духовной Академии, с В. В. Розановым по поводу предложения последнего «сделать Храм - Дом молитвы по настоящему открытым для своих прихо­жан и ...разрешить новобрачным оставаться и жить в Храме, ощущая Божью благодать, осеняющую их молодую, еще неокрепшую семью, до тех пор, пока не наступит первая беременность». Розанов упрекал Антония в консерватизме, ибо тот резко возражал против этого. Но в то же время невозможно представить себе, с кем еще из церковных иерархов конца XIX - начала XX века Роза­нов мог бы так свободно обсуждать подоб­ные идеи.

Антоний, возглавивший после 1922 го­да Русскую Православную Церковь за рубе­жом, не скрывал своей ненависти к советской власти и до конца жизни боролся с ней. При всем при том он был истинным патриотом России, ибо ему было дорого все, что связано с ее именем. Многие его соотечественники, попавшие на чужбину, сохранили благодарные воспоминания о духовной и материальной помощи, всегда вовремя оказанной им Антонием.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.

Элеонора Хасанова


Смотрите также другие материалы:

М. В. Нестеров. В зеркале времени.

М. В. Нестеров. В зеркале времени. Часть 2.

Русские художники - М. В. Нестеров. После Октября. Часть 1.

Русские художники - М. В. Нестеров. После Октября. Часть 2.